Предисловие

В своем докладе «Нищета историцизма» я попытался показать, что историцизм — это бедный метод, который не приносит результатов. Но фактически тогда я не дал опровержения историцизма.

В дальнейшем мне удалось это сделать: я показал, исходя из строго логических оснований, что ход истории предсказать невозможно.

Доказательство содержится в статье «Индетерминизм в классической и квантовой физике», которую я опубликовал в 1950 году. Но эта статья меня уже не удовлетворяет. В дополнение к книге «Логика научного открытия» (оно называется «Постскриптум: двадцать лет назад») есть глава «Индетерминизм», в которой представлено, на мой взгляд, более разработанное доказательство.

Чтобы сообщить читателю о последних результатах своих исследований, я хочу в нескольких словах изложить основные принципы опровержения историцизма. Аргументы могут быть резюмированы в следующих пяти утверждениях:

(1) Ход человеческой истории в значительной степени зависит от роста человеческого знания. (Истинность этой предпосылки должны принять даже те, кто видит в человеческих идеях, в том числе научных, всего лишь побочный продукт материального развития, в каком бы смысле это последнее ни понималось.)

(2) Используя рациональные или научные методы, мы не можем предсказать, каким будет рост научного знания. (Это утверждение можно логически доказать с помощью приведенных ниже соображений.)

(3) Следовательно, мы не можем предсказывать ход человеческой истории.

(4) Это означает, что мы должны отвергнуть возможность теоретической истории, или исторической науки об обществе, которая была бы сопоставима с теоретической физикой. Невозможна никакая научная теория исторического развития, которая служила бы основой для исторического предсказания.

(5) Следовательно, основная цель историцистского поставлена неверно: историцизм терпит крах.

Конечно, данная аргументация не отрицает возможности разного рода социальных предсказаний. Напротив, она вполне совместима с возможностью проверить социальные теории — например, экономические, — с помощью предсказания того, что определенное развитие будет иметь место при определенных условиях. Отвергается только возможность предсказания исторических изменений в той мере, в какой они зависят от роста нашего знания.

Решающий момент в данной аргументации — утверждение (2). Я считаю само собою разумеющимся, что если существует рост человеческого знания, то мы не можем сегодня предвосхитить то, что будем знать только завтра. Думаю, это здравое рассуждение, однако оно не равносильно логическому доказательству. Доказательство утверждения (2), данное мною в упомянутых публикациях, достаточно сложно; и я бы не удивился, если бы были найдены более простые аргументы. Мое доказательство сводится к тому, что никакой научный предсказатель — будь то человек или вычислительная машина — не способен предсказать свои будущие открытия с помощью научных методов. Попытки таких предсказаний могут достичь результата, только когда событие произошло, когда уже поздно предсказывать: когда предсказание превратилось в ретросказание.

Этот аргумент, будучи чисто логическим, относится к научным предсказателям любой сложности, включая «общества» взаимодействующих предсказателей. Но это означает, что ни одно общество не может предсказывать — именно научно, — каким будет состояние его знания.

Моя аргументация несколько формальна, и потому можно заподозрить, что она не имеет реального значения, даже если ее логическая значимость несомненна.

Я попытался, однако, показать значение этой проблемы в двух монографиях. В более поздней работе — «Открытое общество и его враги» — я выбрал некоторые события из истории историцизма, чтобы проиллюстрировать его устойчивое и пагубное влияние на социальную и политическую философию от Гераклита и Платона до Гегеля и Маркса. В более ранней, «Нищете историцизма», впервые выходящей по-английски в виде книги, я попытался показать значение историцизма как весьма привлекательного интеллектуального построения. Я пытался проанализировать его логику — нередко очень тонкую, неотразимую и столь обманчивую — и доказать, что она страдает врожденной и непоправимой слабостью.


Кое-кого из самых проницательных критиков моей книги озадачило ее название. Оно было задумано как намек на название книги К. Маркса «Нищета философии», которое, в свою очередь, отсылало к «Философии нищеты» Прудона.

Введение

Научный интерес к социальным и политическим вопросам возник не позднее, чем интерес к космологии и физике. В античности были моменты (я имею в виду теорию государства Платона и изучение государственных устройств Аристотелем), когда могло показаться, что наука об обществе продвинулась дальше, чем наука о природе. Но с Галилея и Ньютона физика, вопреки ожиданиям, достигла бóльших успехов, намного превзойдя все другие науки. Со времен Пастера, этого Галилея биологии, биологические науки почти догнали физику. Но в социальных науках, по-видимому, свой Галилей еще не появился.

При таком положении дел ученые, занимающиеся той или иной социальной наукой, крайне обеспокоены проблемами метода. В большинстве дискуссий по этому поводу они обращаются к методам наиболее процветающих наук, особенно физики. Была предпринята, например, сознательная попытка воспроизвести экспериментальный метод физики, что привело, во времена Вундта, к реформе в психологии. А начиная с Дж.С. Милля повторялись попытки в подобном же направлении изменить и метод социальных наук. В области психологии эти реформы могли иметь некоторый успех, несмотря на множество разочарований. Но в теоретических социальных науках, исключая экономику, от этих попыток остались разве что неоправдавшиеся ожидания. При обсуждении этих неудач сразу же встал вопрос о том, реально ли вообще использовать методы физики в общественных науках. Может быть, именно упрямая вера в применимость этих методов и привела эти исследования к плачевному состоянию?

Обсуждаемый вопрос подсказывает простую классификацию направлений мысли, обра-щенной к проблеме метода менее результативных наук. В соответствии с представлениями о применимости методов физики, мы можем разделить эти направления мысли на пронатуралистические и антинатуралистические, называя «пронатуралистическими», или «позитивными», те из них, которые поддерживают применение методов физики в социальных науках, а «антинатуралистическими», или «негативными», — те, что выступают против использования этих методов.

Придерживается ли методолог антинатуралистических или пронатуралистических воззрений, принимает ли теорию, объединяющую те и другие, зависит в большой степени от его взглядов на характер изучаемой науки и ее предмета. Но позиция методолога будет зависеть также и от его представлений о методах физики. Я уверен, что это последнее — самое важное. Корни многих серьезных ошибок в методологических дискуссиях мне видятся в широко распространенном непонимании методов физики. В особенности, я полагаю, эти ошибки проистекают из неправильной интерпретации логической формы физических теорий, методов их проверки и логической функции наблюдения и эксперимента. Мое утверждение заключается в том, что такое непонимание имеет серьезные последствия, и я попытаюсь это обосновать в III и IV главах данной работы. Я постараюсь показать, что различные и порой противоречащие друг другу аргументы и доктрины, как пронатуралистические, так и антинатуралистические, действительно основываются на неверном понимании физических методов. В I же и II частях я ограничусь объяснением антинатуралистических и пронатуралистических доктрин, которые составляют часть особой установки, общей для них обеих.

Эту установку, которую я намерен сначала разъяснить, а уж затем — подвергнуть критике, я называю историцизмом. Такой подход нередко встречается в дискуссиях о методе социальных наук; и он часто используется без всякой критической рефлексии или даже принимается как само собой разумеющийся. Смысл, который я вкладываю в термин «историцизм», будет раскрываться на протяжении всей моей книги. Здесь же достаточно сказать, что под «историцизмом» я имею в виду такой подход к социальным наукам, согласно которому принципиальной целью этих наук является историческое предсказание, а возможно оно благодаря открытию «ритмов», «моделей», «законов» или «тенденций», лежащих в основе развития истории. Поскольку я уверен, что именно историцистская методология, в конечном счете, ответственна за неудовлетворительное состояние теоретических социальных наук (кроме экономической науки), мое изложение этих методологических концепций отнюдь не является беспристрастным. Однако я очень старался привести доводы и в пользу историцизма, чтобы предупредить будущую критику. Я стремился представить историцизм как хорошо продуманную и упорядоченную философию. И я, не колеблясь, выстраивал аргументы в его защиту, которые, насколько мне известно, сами историцисты никогда не выдвигали. Надеюсь, мне удалось выстроить позицию, по-настоящему заслуживающую критики. Другими словами, я пытался усовершенствовать теорию, которая часто выдвигалась, но, пожалуй, никогда не получала последовательного развития. Вот почему я умышленно выбрал для этой теории не совсем привычное название «историцизм». Путем введения такого термина я надеюсь избавиться от чисто словесных затруднений: теперь, я надеюсь, никто не испытает искушения спросить, действительно ли, или неотъемлемо ли, обсуждаемые здесь аргументы присущи историцизму, а также о том, что (действительно, собственно или же по существу) означает слово «историцизм».