До сих пор в этой главе мне удавалось представлять очерк эпистемологии и методов, применяемых в науке для обеспечения прироста человеческого знания, даже не упоминая об индукции — ни об этом термине, ни об обозначаемом им явлении. Это мне кажется существенным. Индукция — это безнадежная путаница, а поскольку проблему индукции можно решить хотя и в отрицательном смысле, но тем не менее достаточно недвусмысленно, мы можем считать, что индукция не играет никакой органической роли в эпистемологии, или в методе науки и росте науки.

В моей книге "Logik der Forschung" я писал: "Если, следуя Канту, мы называем проблему индукции юмовской проблемой, то проблему демаркации мы можем назвать кантовской проблемой". Насколько мне известно, в процитированном отрывке из моей книги проблема индукции впервые была названа "юмовской проблемой": сам Кант ее так не называл, вопреки тому, что я как будто говорю в только что приведенной цитате.

Вот как это получилось. Кант поначалу ввел термин "юмовская проблема" "Das Hume'sche Problem" для обозначения вопроса об эпистемологическом статусе каузации, а затем он обобщил это название на всю проблему того, могут ли синтетические высказывания быть верными valid a priori, поскольку он считал принцип каузации, или причинности, самым важным из синтетических принципов, верных a priori.

Я поступил иначе. Я считал подход Юма к проблеме причинности неплодотворным. Этот подход в значительной мере основывался на его несостоятельной эмпирицистской психологии — его версии бадейной теории сознания, субъективистское и психологистическое содержание которой мало что давало такого, что я мог бы рассматривать как существенный вклад в теорию объективного знания. Однако я обнаружил там, втиснутое между этими немногими субъективистскими идеями, то, что я считаю бесценной жемчужиной для теории объективного знания: простое, недвусмысленное, логическое опровержение любых притязаний на то, что индукция может быть состоятельным аргументом или оправданным способом рассуждения.

Этот юмовский аргумент о несостоятельности индукции служил в то же время сердцевиной его опровержения существования причинных связей. Но в этом качестве я не нахожу его ни относящимся к существу дела, ни состоятельным.

Таким образом, для меня проблема, которую Кант называл "юмовской", — проблема причинности — распадается на две: каузальную проблему, по поводу которой я расхожусь и с Кантом, и с Юмом и проблему индукции, по поводу которой я полностью согласен с Юмом в том, что касается его логики. У проблемы индукции есть и психологический аспект, по поводу которого я безусловно не согласен с Юмом.

Следующий мой шаг состоял в том, чтобы пристальнее взглянуть на проблемную ситуацию Канта. И тут я обнаружил, что решающую роль играл не как он думал принцип причинности, входящий в число его синтетических принципов a priori, а то, как он его использовал, потому что он использовал его как принцип индукции.

Юм показал, что индукция несостоятельна, поскольку ведет к бесконечному регрессу. А в свете кантовского анализа и моего отвержения a priori верных синтетических принципов я пришел к следующей формулировке: индукция несостоятельна, поскольку ведет или к бесконечному регрессу, или к априоризму.

Такова была формула, с которой начиналось рассуждение в моей "Logik der Forschung". И это побудило меня назвать логический центр всей этой ситуации — проблему индукции — "юмовской проблемой", приписав это название Канту, который называл "юмовской проблемой" проблему причинности и ее обобщение.