Историцизм Толстого является реакцией против такой истории, в которой имплицитно предполагается истинность принципа лидерства, против такого исторического метода, который приписывает много — слишком много, если Толстой прав, а он прав бесспорно — великому человеку, лидеру. Толстой пытается показать — и, на мой взгляд, успешно — ничтожность всех действий и решений Наполеона, Александра, Кутузова и других великих лидеров 1812 года перед лицом того, что можно назвать логикой событий. Толстой справедливо указывает на недооцениваемое, но огромное значение решений и действий бесчисленных неизвестных индивидов, которые участвовали в сражениях, сожгли Москву и придумали партизанский способ борьбы. Однако он убежден, что в этих событиях можно усмотреть некую историческую обусловленность — предопределенность, исторические законы или план. В его историцизме соединяются методологический индивидуализм и коллективизм; Толстой, так сказать, воспроизводит в высшей степени типичное соединение — типичное для своего, да, боюсь, и для нашего времени — демократическо-индивидуалистических и коллективистско-националистских элементов.

Этот пример напоминает нам, что в историцизме есть и некоторые здоровые элементы, — он является реакцией против наивного метода интерпретации политической истории только как истории великих тиранов и полководцев. Историцисты правильно чувствуют, что возможен лучший метод. Именно это чувство и делает их идею «духов» — эпохи, нации или армии — столь соблазнительной.